|
 |
|
|||
 ТОЛСТОЙ В ЖИЗНИ (Наблюдения и заметки) *** У Льва Николаевича была прямая, бодрая не по летам осанка, окладистая борода, широкий нос и густые, нависшие над глазами брови, удивительные по своей живости и проницательности глаза. Лев Николаевич шагал быстро, большими шагами, а ступал мягко. *** Лев Николаевич, разговаривая, не морщился, не проявлял неудовольствия в лице и не жестикулировал руками. Головой чрезвычайно редко делал знак отрицания, медленно покачивая вправо и влево. Вообще он ничего не делал возбужденно, а во всем держал себя тихо, степенно. Илья Васильевич Сидорков рассказывал мне, что, когда он поступил к Толстым (в 1893 году), Лев Николаевич держался прямо, ходил быстро. — “Когда уходит, хочешь подать ему пальто — нас тогда было двое, — он быстро схватит его с вешалки, накинет на плечо или наденет сам, не давая себе услужить, и уходит. Тогда мы заметили — и не совались. А к склону жизни стал сгорбленный, маленький”. *** Лев Николаевич предпочитал принимаемым внутрь лекарствам внешние отводящие лечебные и гигиенические средства: смоляные пластыри (Fayard), горчичники, припарки, компрессы и особенно растирания, массаж, омовения, гимнастику, телесные упражнения, свежий воздух, прогулки на воздухе, тщательное проветривание комнаты. В летние знойные вечера он иногда раздевался в саду и аллее, чтобы никто его не увидал. Я раз застал его таким в десятом часу вечера в первое или второе лето моей яснополянской жизни. *** Лев Николаевич не верил в лекарства, полагая, что они мешают природе организма самой бороться с болезнью, но, когда бывал болен, часто принимал их — частью ради успокоения Софии Андреевны, которая верила в лекарства и настойчиво требовала, чтобы он принимал их, частью для того, чтобы не обидеть врачей. В 1904—1908 годах у Льва Николаевича в кабинете были гири: пара по пуду с лишним и пара по 10—12 фунтов. Тяжелые он подарил шестнадцатилетнему внучатному племяннику Нагорнову, а тот увез их в имение своей матери в Чернском уезде. Другие до конца дней Льва Николаевича были у него в кабинете и теперь находятся в яснополянском доме. *** Случалось, что Лев Николаевич записывал и диктовал лежа, но лежа он не читал. И лежал только, когда был болен; когда же прихварывал, то превозмогал себя и занимался сидя. *** Лев Николаевич аккуратно проветривал себе комнаты (кабинет и спальню). Не забывал и не ленился вовремя уходить из залы, отворять или затворять форточку. *** София Андреевна просила Льва Николаевича взять ее с собою гулять, Лев Николаевич ответил: — Нет, ты мне будешь мешать. Я обдумываю, что работать. *** После прогулки Лев Николаевич бывал очень усталый. Разувшись в передней, еле-еле взбирался к себе наверх. *** В деревне Ясной Поляне от Кислого колодца на Красном проулке идет широкая лужа, все ее обходят, а Лев Николаевич, бывало, не утерпит, чтобы не перепрыгнуть. *** Лошадь Льва Николаевича, Делир, была необычайной силы, умна и в высшей степени осторожна, послушна, шагиста, рысь имела превосходную. Только по близорукости была пуглива, и потому ручейки и лужи не переходила вброд, а или перепрыгивала — легко, — или обходила. *** Окрестные крестьяне удивлялись Льву Николаевичу: “Как он верхом ездил! Молодой против него не проедет”. *** Лев Николаевич был бережлив. Одежду донашивал, не бросал ветхой, свечу сжигал до конца. Любил опрятность, чистоту, но не щегольство, элегантность. В нем было сильно чувство брезгливости. *** Во всех комнатах яснополянского дома, в которых кто-нибудь жил, как только смеркалось, зажигали лампы и не тушили их до тех пор, пока не ложились спать. У Льва Николаевича в кабинете Илья Васильевич зажигал только небольшую ночную лампочку, и сам Лев Николаевич зажигал себе свечу, при которой читал и которую, уходя в залу, тушил, а вернувшись, снова зажигал. *** Однажды (это было в 1905 году) Лев Николаевич сидел за обедом, подали телеграмму. Он попросил бумаги, чтобы сейчас же с рассыльным отправить ответ. Я подал ему чистый лист почтовой бумаги. Льву Николаевичу не понравилась такая расточительность, и он попросил ненужный какой-нибудь лоскут из корзины. *** Один раз Лев Николаевич рассыпал корректуры “Круга чтения” и никак не мог привести их в порядок и наконец передал все Ю. И. Игумновой. Ю. И. Игумнова по этому поводу сказала мне, что в некоторых практических делах Лев Николаевич бывает неловок и не доверяет себе. Когда у него потеряется лист рукописи или корректуры, он не знает, что делать, волнуется и после удивляется, как другой кто-нибудь сумел найти его. В других же практических делах оказывается, напротив, необыкновенно практичным. Например, в Крыму, во время болезни, он сам придумал лучшие способы поднимать его, держать, переносить с одной кровати на другую и т. п. В крупных же практических делах, например, в организации помощи голодающим, никто не был так практичен, как Лев Николаевич. *** В последние годы жизни Льва Николаевича вешние воды размыли улицу в нижнем конце деревни. Лев Николаевич уговаривал крестьян сровнять образовавшийся ров и предлагал им для этого хворосту и дров. *** Лев Николаевич был аккуратный, трудолюбивый, трудоспособный. Он, как китайцы, праздников не признавал, каждый день работал. *** Чему я чуть ли не больше всего удивлялся во Льве Николаевиче — это его постоянному усилию над собой. Он принуждал себя к работе, к прогулке, к тому, чтобы утром вовремя встать и днем не ложиться. В нем было в сильной мере развито пренебрежение своим покоем. *** Лев Николаевич каждый день, каждый час трудился, превозмогая себя, чтобы делать то, что нужно. Был беспощаден к себе. Лени не знал. Много труда полагал на то, чтобы разрешить сомнения, которые возникали у него самого, и отвечать на те вопросы, с которыми обращались к нему другие, лично или письменно. *** Каждый день жизни приносил Льву Николаевичу новые труды, новые заботы и вопросы. Все те, кто приходил к нему в тяжелом материальном или духовном положении и кто писал ему в таком же состоянии, ставили перед ним задачу. Лев Николаевич часто видел, что помочь сейчас ничем нельзя, например, сыновьям — Льву, Андрею. И это было ему тяжело. *** “Лев Николаевич относился к тем, кого не любил, особенно ласково”. Это говорил Сергей Львович относительно одного соседа Ясной Поляны, которого он характеризовал словами: “Холодный, жестокий человек”. *** Лев Николаевич был человек смелый, бесстрашный. Он много охотился (в том числе на медведей), принимал участие в набегах на горцев, в обороне 4-го бастиона в Севастополе, чуть не попал в плен к чеченцам, не желая оставить своего друга Садо. В последний период жизни смело писал министрам, царям и восставал против того, что он называл суевериями церкви, государства, науки, искусства. *** Лев Николаевич очень редко бывал мрачным. Почти всегда был радостным и ласковым, особенно в последний период жизни. Когда просил что-нибудь сделать, то обращался со словами: “Сделайте милость”. *** Лев Николаевич, где бы он ни был, везде вызывал радостное настроение. *** Для Льва Николаевича ни один человек, с которым он вступал в общение, ни одно дело, которое он делал, не казалось незначительным, все он делал серьезно, с напряжением своих душевных сил: глубоко думал, внимательно слушал, когда нужно — говорил и когда нужно — молчал (остерегаясь говорить пустое), наилучшим образом использовал время для работы и каждую задачу, задаваемую себе, старался делать как можно добросовестнее и аккуратнее. Когда бывал болен, старался не быть в тягость другим и терпеливо переносить страданья. *** Обычный тон Льва Николаевича был спокойный; в нем не слышалось ни огорчения, ни раздражения, ни недовольства, ни упрека, и в работе он был спокоен, не был ни суетлив, ни медлителен. *** Я никогда не слышал в голосе Льва Николаевича заискивающего тона, если он просил кого о чем, например Сергея Львовича, а тот не соглашался. В тоне его голоса слышна была просьба, желание, но никак не упрашивание, заискивание. *** Лев Николаевич был проницателен. Понимал, что творится в душе собеседника. Ему были открыты многие тайны. Видеть и слышать Льва Николаевича — было больше, чем читать его сочинения. *** Лев Николаевич всегда раздавал то, чего ему было жалко (то есть что любил сам). *** Перед сном, уходя из залы к себе (что обыкновенно бывало в одиннадцать часов), Лев Николаевич, прощаясь, целовался с женой, детьми, внучатами, сестрой, племянницами; зятьям, знакомым пожимал руку. *** Когда Лев Николаевич подавал руку, чувствовалось пожатие сильной и нежной руки. *** Лев Николаевич говорил негромко, приятно, как-то ласкающе. Когда надо было усилить доводы, он усиливал доводы, но не голос. *** Лев Николаевич старался говорить сжато, кратко, художественно, просто. *** У Льва Николаевича в голосе, в выражении лица, в жестах не было суетливости, страстности, гипнотизирующего элемента, не говоря уже о злобе, презрении, ненависти. *** Лев Николаевич очень хорошо умел слушать, не пропускал без внимания ни смысла, ни выражений, ни жестов говорившего и запоминал слышанное. *** Лев Николаевич рассказывал и читал вслух очень просто, но в высшей степени художественно, внешне сдержанно, но внутренне напряженно. Большой поклонник и чуткий мастер русского языка, он страдал, слыша, как портили язык. Как в его писаниях, так и в разговорах был минимум формы и максимум содержания. *** Лев Николаевич великолепно рассказывал сны, если помнил подробности. Рассказывал не только за обедом то, что снилось ему в предобеденном сне, но и вечером — то, что снилось ночью. *** Лев Николаевич, читая вслух свои писания, почти всегда робел, волновался и, удерживаясь, чтобы не проявлять волнения, начинал, не дожидаясь, пока все сойдутся или даже усядутся по местам (если этого не сделали до его прихода, зная, что он будет читать). Читал он негромко, скорее более тихим голосом, чем обыкновенно говорил, стараясь, не прерывая дыхания, прочесть как можно больше. Не старался манерой чтения производить впечатление. Свои сочинения он читал не так художественно, как чужие (например, “Тамань” Лермонтова, “Беглец” и “Душечка” Чехова, “Ночную смену” Куприна и пр.). Он читал только для того, чтобы самому увидеть недостатки своих писаний, которые надо исправить, и чтобы увидеть действие их на слушателей и услышать их замечания. *** Во Льве Николаевиче было очень сильно чувство жизни всего живого и чувство природы. Он любил всякую перемену в природе — наступление осени, а особенно весны. Делился своими впечатлениями и наблюдениями со всеми окружающими. Его радовало разбухание почек на деревьях, развертывание их, колошение и наливание ржи и т. д. Как начнет что-либо распускаться, он сорвет и принесет в дом — медунички, орешник и т. д. Любил собирать цветы, рвал их даже верхом, нагибаясь с лошади. Принесет букет, полюбуется его красотой и запахом, поставит к себе на письменный стол или в залу, иногда кому-либо подарит (в том числе и мне). Букеты у него на рабочих столах не переводились. Об этом помнила и Софья Андреевна. Илья Васильевич тоже ставил ему букеты из полевых цветов, за что Лев Николаевич его всегда благодарил. Любил больше полевые цветы (особенно васильки), чем садовые, а из садовых особенно любил душистый горошек; его сажала на клумбах и на грядах около дома Софья Андреевна, большая любительница комнатных цветов. Сам Лев Николаевич у себя в комнате сажал и поливал апельсины. В Ясной Поляне есть зимняя цветная теплица на месте некогда тут расположенной старой большой оранжереи. (В эту теплицу в 60-е и 70-е годы Лев Николаевич уходил заниматься, когда приезжали соседи, их принимала и угощала Т. А. Ергольская; так мне рассказывала Т. А. Кузминская.) *** В Засеке на шоссе есть питомник для разведения лиственных пород (их в Засеке не было: какие есть теперь — липы, березы, — разведены искусственно). Лев Николаевич любил сидеть здесь на круглой скамеечке вокруг огромной лиственницы, в середине питомника, или же на скамье у калитки.... *** На картине Репина “Толстой на пашне” Лев Николаевич пашет на “Широком”. “Широким” зовется овраг, откуда вода течет в Ясенку. Лес на картине — “Мурыгины кусты”... *** Когда Лев Николаевич в 1909 году гостил у Сухотиных в Кочетах, мне раз пришлось видеть, как он гулял с трехлетней внучкой Танечкой, держа ее за ручку, слушал ее лепет и ступал осторожно, чтобы не наступить на муравьев, которых много ползало по дорожкам парка перед террасой дома. *** Какие языки знал Лев Николаевич? Кроме великорусского, малорусского, церковнославянского и трех главных европейских, читал по-польски, по-чешски и по-сербски. Хорошо знал греческий, латинский, еврейский. Сам написал польские фразы в рассказе “За что?”, польские письма одного простолюдина из Мехова сам прочитывал, иногда и другие от поляков. Я слышал от него, что он занимался чешским языком, — я не догадался спросить, по какому поводу и когда. Не раз пытался читать со мной по-чешски, и я удивлялся, как хорошо он понимал. Знал когда-то, — потом уже, вероятно, позабыл, — татарский и древнееврейский языки. Иногда пытался прочесть письма на древнееврейском языке, но не осиливал и отсылал их для перевода. Также пытался и не мог справиться с греческим (вероятно, на новогреческом языке). Пробовал также читать болгарские письма и статьи болгарских и голландского журналов. До конца жизни продолжал читать по-итальянски. В яснополянской библиотеке есть Аlmanacco del “Goenobium” pel 1910 года, где им отмечены места не только французского и английского, но и итальянского текста. Но словаря итальянского у себя в кабинете не имел. *** Метода Льва Николаевича изучать языки состояла в том, чтобы читать на изучаемом языке то, что хорошо знаешь по-русски. *** Лев Николаевич любил французов. Самым дорогим из них был ему Ламеннэ. Он несколько раз читал его вслух (обыкновенно из “Круга чтения”) и всегда с особенным, глубоким сочувствием. Я раз выпалил, что Ламеннэ — фразистый, искусственный и этим выделяется от других писателей в “Круге чтения”. Этим я больно задел за живое Льва Николаевича, и он горячо вступился за Ламеннэ. *** Лев Николаевич любил из немецкой литературы: Канта — “Критика практического разума”, “Религия в пределах только разума”; Шопенгауэра (особенно, кажется, “Parerga und Paralipomena”), Лихтенберга, Фихте, А. Шпира, Шиллера мелкие стихотворения, особенно “Contucius Schpruche” и драму “Разбойники”; Гете “Герман и Доротея” и, кажется, кое-что из “Поэзия и правда моей жизни” и “Страдания молодого Вертера” (Шиллера Лев Николаевич считал поэтом, Гете — резонером); Ауэрбаха “Деревенские рассказы”, Поленца “Крестьянин”. *** На каких языках писали Льву Николаевичу письма? Как я замечал за эти четыре года, что я живу в Ясной Поляне, писали: русские — по-русски, очень редко по-малороссийски, иногда на эсперанто; а телеграммы из-за границы — по-французски, по-английски или по-русски (разными транскрипциями, обыкновенно французской). Болгары писали чаще по-болгарски, чем по-русски. Сербы — по-русски и по-сербски, случалось и по-французски, кажется, и по-немецки. Хорваты, словенцы — на своих языках или по-русски. Поляки, чехи — по-своему или по-русски, по-французски, из Америки и по-английски. Словаки — по-русски или по-словенски. Лужицкие сербы — по-русски. Белорусского не было ни одного письма; от кашубов и резьян тоже не было писем. Литовцы — по-русски; латыши — по-русски и по-немецки. Эстонцы — по-русски, по-немецки и по-эстонски. Финны — по-немецки, по-русски, по-фински и по-шведски. Чуваши, мордвины, татары, буряты, корейцы — по-русски. Грузины — по-русски, армяне — по-русски и изредка по-армянски. Греки — по-гречески, по-французски и по-русски. Румыны — по-русски, по-французски, изредка по-немецки. Евреи — по-русски, по-немецки, по-английски, по-французски и на других языках, иногда на древнееврейском и на жаргоне. Турки — по-французски, а может быть, и по-турецки, так как из Турции получались письма арабским или похожим на него шрифтом, такие же из Персии и других мусульманских стран. Мадьяры — по-французски, по-немецки и по-мадьярски. Немцы — по-немецки, довольно часто по-французски, иногда по-русски. Скандинавцы — на своих языках, а также по-немецки, по-английски и по-русски. Голландцы — чаще по-французски, но также по-немецки и по-английски. Англичане — по-английски, очень редко по-французски, кажется и по-русски. Французы — по-французски. Итальянцы, испанцы, португальцы — на своих языках, но часто и по-французски. Индусы и китайцы — по-английски. Японцы — по-английски, по-русски и по-французски. Языков некоторых писем с Зондских островов и из Индии мы не могли узнать. Лев Николаевич отвечал на письма по-французски, по-немецки, по-английски. *** Лев Николаевич любил географические карты. У себя в кабинете держал подробную военную карту окрестностей Ясной Поляны, очень подробную карту Европейской России, большой атлас Маркса, карманный Гиксмана. Точно не помню, в кабинете или в ремингтонной лежали старинный французский небольшой атлас и русская этнографическая карта славянства, изданная в 70-х годах. *** В 1916 году, когда Лев Львович играл сонаты Вебера, София Андреевна сказала ему: — Как папа любил эти сонаты Вебера! [№ 1, op. 24 (C-dur), № 2, op. 39 (As-dur), № 3, op. 49 (D-moll), № 4, op. 70 (E-moll).] Как он их учил, любил играть в молодости. Бывало, он сидит до трех часов ночи и играет их. Изучал их добросовестно. Иногда по четыре часа играет вечером. *** Хотя Лев Николаевич очень любил и классическую музыку и часто просил играть Сергея Львовича, Марию Львовну и других, все-таки больше всего он наслаждался русской и вообще народной музыкой... *** В Кочетах, когда я с крестьянкой плясал, Лев Николаевич притопывал ногой и ударял в ладоши, — казалось, ему самому хотелось пойти плясать... *** Деньги, какие были в его распоряжении (получавшиеся от императорских театров за постановку его пьес), Лев Николаевич употреблял на помощь заключенным за отказ от воинской повинности и приходившим к нему за помощью. Книги в последние годы редко покупал: последняя книга, какую он выписал, была сборник русских пословиц Иллюстрова. *** Лев Николаевич иногда занимал у меня деньги, обыкновенно несколько рублей, когда по дороге или чаще перед домом просили у него на погорелое место, и ему в зимней одежде нужно было возвращаться домой наверх за нехватающей суммой. В тот же день или через несколько дней он всегда вспоминал, что должен, только иногда забывал сколько. Раз спросил, не должен ли он мне. Я ответил, что нет, не желая его утруждать возвращением денег. Лев Николаевич, очевидно, усомнился и с того времени перестал обращаться ко мне за деньгами. *** В мае 1917 года бабуринская баба рассказывала мне: — Это было тринадцать лет тому назад. Девочке тогда четыре года было; у нас в две недели три лошади пало. Граф приезжал к нам верхом. Свекору денег на две лошади дал. Об этом Лев Николаевич дома, вероятно, не говорил. Нередко случалось слышать рассказы о том, как Лев Николаевич той или другой вдове покупал корову в те годы, когда я жил в Ясной Поляне, а я об этом не знал. *** Гости Льву Николаевичу были тяжелы, но он превозмогал себя и не показывал этого. Был с ними терпелив и ласков. Уезжающих гостей часто провожал вниз в вестибюль. Я никогда не слышал, чтобы Лев Николаевич осуждал крестьян, когда Софья Андреевна, или Звегинцева, или я, или кто другой осуждал их. *** Льву Николаевичу было тяжело, когда его дочери покупали имения. Обе они были близки ему, и ему было жалко, что они поступали против требований совести и брали на себя обузу. Он жалел, что не мужикам достаются эти земли и что этими поступками возбуждаются в мужиках негодование, злоба, зависть. *** Обращающихся к нему мужиков за советом Лев Николаевич отговаривал судиться, но в тех условиях, когда мужики пострадали от таких организаций, как железная дорога, фабрики, заводы, или от несправедливого раздела, от произвола старосты и т. п., — направлял к знакомым адвокатам. *** Раз при Льве Николаевиче городской рабочий назвал меня “господин доктор”. Лев Николаевич ему ласково заметил: “Зачем вы его ругаете господином?” *** В доме Толстых не было тайн. Лев Николаевич все говорил такое, что мог сказать всем; а чего не мог сказать всем, того не говор ил и близким. Это — как общее правило. Софья Андреевна что доверяла близким, то высказывала и при всех — домашних, гостях и случайных посетителях. От живших у Толстых секретарей, учителей, докторов, переписчиков, художников, прислуги не скрывали ничего; не делали тайн и от родственников, гостей, друзей... *** Никто не пророк в своем отечестве. Семейные Льва Николаевича и яснополянские жители только в малой мере понимали, кто такой был Лев Толстой... |
